​ШУ-ШУ. Глава номер 0: ПАПА

Отец не был высоким. Метр семьдесят пять, может чуть больше. Широкоплечий, крепкий, с руками рабочего человека, хотя всю жизнь работал головой. Когда он входил в комнату - все замолкали.

Не потому что боялись. Просто он умел занимать пространство. Физик из Сызрани, старший преподаватель, потом доцент без степени, потом заведующий кафедрой БрГУ. Юрий Александрович Кобзов.

Для коллег - Юрий Александрович.  
Для студентов - Юрий Александрович.  
Для деканов и ректоров - тоже Юрий Александрович.  
Для меня - папа.

Волга в крови

Папа родился на Волге. В Сызрани. Город, который стоит на самой главной русской реке и впитал её характер. Широкая, мощная, спокойная с виду, но с течением, которое снесёт любого, кто недооценит её силу.

Волга течёт как хочет. Не спрашивает разрешения. Просто течёт - и всё.

Волжане такие же. Они не агрессивны, не шумны, не лезут на рожон. Но у них есть внутренний стержень, который не согнёшь.

Волжская наглость - это не хамство. Это не мат на каждом слове и не кулаки по любому поводу. Это другое. Это умение смотреть в глаза любому человеку - начальнику, чиновнику, профессору, кому угодно - и говорить правду. Не боясь последствий.

Папа был волжанином до мозга костей.

Я помню, как он мог сказать декану "на х#й" - и декан уходил. Просто разворачивался и уходил. Без скандала, без угроз, без последствий.

Потому что все понимали - когда Юрий Александрович говорит "на х#й", это не эмоция. Это диагноз. Это значит - ты несёшь херню, и я не буду в этом участвовать.

Он говорил это не со злобой. Не с матом ради мата. Он говорил это как физик - точно, коротко, без лишних слов. Два слова вместо получасовой лекции о том, почему предложение декана - идиотизм.

Когда надо было сказать "нет" - он говорил нет.  
Когда надо было послать - он посылал.  
И никто не обижался. Потому что это была не грубость. Это была позиция.

Волга не извиняется за то, что течёт на запад. Она просто течёт.  
Папа не извинялся за свои убеждения. Он просто их имел.

Сызрань. Районы

Сызрань - волжский город. И на Волге тоже были районы. Как и везде.

Корольки против Чекистов. Район на район. Не по-детски.

В Братске мы бились отвёртками и кулаками. На Волге - серьёзнее. Ножи, цепи, арматура. Настоящие войны.

Папа вырос в этом. Он знал, что такое граница района. Знал, что такое - пройти через чужую территорию.

Рассказывал мне однажды:

"Саня, у нас в Сызрани было правило. Если ты идёшь один - тебя могут не пропустить. Остановят на границе, спросят - ты чей? Откуда? Куда?

И если неправильно ответишь - всё, п#здец.

Но были люди, которых пропускали всегда. Просто потому что уважали.

Я был одним из таких".

Я слушал.

"Почему тебя пропускали?"

Папа усмехнулся:

"Потому что я не лез. Не выпендривался. Не качал права. Шёл по своим делам - к девушке или в институт. И все видели - он не за разборками, он просто идёт.

И ещё - я мог за себя постоять. Если надо. Но без понтов. Спокойно.

Вот они и пропускали. Говорили - этого пропускаем, он нормальный".

Пауза.

"Запомни, Саня. Уважение не в том, чтобы всех бояться или всех п#здить. Уважение - в том, чтобы тебя пропускали через границы. Чтобы все знали - он нормальный, с ним можно".

Я кивнул.

Это был урок. Про границы. Про уважение. Про то, как проходить через чужие территории, не вступая в конфликт.

Волга научила папу этому.  
Папа научил меня.

Когда мне было пятнадцать, и я шёл шесть километров пешком один по ночному Братску после той истории с автобусами - я шёл спокойно. Без паники. Без страха.

Потому что помнил папины слова: "Идёшь по своим делам - тебя пропустят".

И меня пропустили. Никто не тронул. Просто пацан идёт домой - свой, нормальный.

Это Волга. Это Сызрань. Это папа.

Умение проходить через границы.

Первое воспоминание

Мне года три-четыре. Мы живём на Пирогова, 22а. Квартира на четвертом этаже. Из окна видны сосны - целый лес сосен, который тянется до самого горизонта.
Папа приходит с работы. Я сижу на полу, строю что-то из кубиков. Он заходит, снимает пальто, смотрит на меня:

"Что строишь?"

"Дом".

Он садится рядом. Смотрит на мои кубики. Молчит. Потом берёт один кубик, ставит его в другое место:

"Здесь прочнее будет. Попробуй".

Я перестраиваю. Действительно - прочнее.

Папа кивает:

"Вот так. Всегда думай - а можно ли сделать прочнее".

Встаёт, идёт на кухню. Разговор закончен.

Мне три-четыре года. Я ещё не понимаю, что это урок. Что это не про кубики. Что это про жизнь.

Всегда думай - а можно ли сделать прочнее.

Азовское море и Волга

Папа и мама познакомились в Куйбышевском педагогическом университете. Они учились вместе. Он на физфаке, она на факультете иностранных языков.

Встретились на какой-то общей студенческой вечеринке. Потанцевали. Поговорили. Понравились друг другу.

Он - физик из Сызрани, с Волги.  
Она - лингвист из Армавира, с Азовского моря.

Две воды. Две стихии. Два характера.

Волга - широкая, спокойная, но с течением.  
Азовское море - тёплое, мягкое, но с внезапными штормами.

Они поженились ещё студентами. Молодые, без денег, без связей, без ничего. Просто любили друг друга.

После университета получили распределение. Можно было остаться в Куйбышеве. Можно было поехать куда-то ещё.

Они выбрали Братск.

1960-е годы. Братск строился. ГЭС возводили. Комсомольцы со всей страны ехали сюда - строить будущее, строить новый город, строить новую жизнь.

Папа и мама приехали вместе. Молодыми специалистами. Энтузиастами.

Волга и Азовское море приехали на Ангару.

И в 1970 году на Ангаре родился я.

Волга, Азовское море и Ангара сошлись вместе.

Дейтерий, тритий и простой водород, как потом скажет папа. Термоядерная реакция.

Я - результат этой реакции.

Волжская наглость отца, армавирская мягкость матери, братская вольность места. Всё вместе. В одном человеке.

1977 год. Нина Андреевна

Мне семь лет. Первый класс. Школа номер 2 в Энергетике.

Учительница - Нина Андреевна Большакова. Я до сих пор помню её фамилию. Председатель коммунистической ячейки в школе. Строгая, принципиальная, правильная. Из тех, кто свято верил в партию, в систему, в то, что порядок - это главное.

Первый урок письма. Все дети берут ручки в правую руку. Я беру в левую.

Нина Андреевна подходит ко мне:

"Александр, ты неправильно держишь ручку".

"Как неправильно?"

"В левой руке. Надо в правой".

"Но мне так удобнее".

"Это неважно. Все пишут правой рукой. И ты будешь".

Она берёт ручку из моей левой руки, вкладывает в правую. Я пробую писать. Буква получается кривая, как курица лапой. Рука не слушается.

"Будешь учиться. Ничего страшного. Научишься".

Я пытаюсь объяснить, что мне действительно неудобно. Что левой рукой получается, а правой - нет.

"Александр, леворуких людей не должно быть. Это неправильно. Это надо исправлять. Понял?"

Я киваю. Потому что я семилетний мальчик, и учительница - это авторитет. Если она говорит, что так надо, значит так надо.

Весь урок я пытаюсь писать правой рукой. Буквы получаются отвратительные. Рука устаёт. Болит запястье.

После школы я прихожу домой. Мама на работе. Папа дома - у него был свободный день.

"Как в школе?"

"Нормально".

Папа смотрит на меня внимательно:

"Что-то случилось?"

Я молчу. Не хочу жаловаться. Но папа видит.

"Рассказывай".

Я рассказываю про Нину Андреевну. Про то, что она заставляет писать правой рукой. Что говорит, что леворуких не должно быть.

Папа слушает молча. Лицо каменное. Когда я заканчиваю, он молчит ещё секунд десять.

Потом говорит:

"Завтра я схожу в школу".

Голову оторву

На следующий день после уроков папа приходит в школу. Я не присутствую на разговоре - он отправил меня домой. Но потом он рассказал мне, что было.

Он пришёл к Нине Андреевне после уроков. Постучал в класс. Зашёл.

"Здравствуйте. Я отец Александра Кобзова".

"Здравствуйте, Юрий Александрович. Проходите, садитесь".

Папа не сел. Остался стоять.

"Я по поводу левой руки. Мой сын пишет левой рукой. И будет продолжать писать левой рукой".

Нина Андреевна нахмурилась:
"Юрий Александрович, вы же понимаете, это неправильно. Леворуких детей надо переучивать. Это общепринятая практика. Так во всех школах..."

"Мне плевать, как во всех школах".

Пауза. Нина Андреевна не привыкла, чтобы с ней так разговаривали. Она председатель партийной ячейки. Она авторитет.

"Юрий Александрович, я понимаю, что вы переживаете за сына, но..."

"Слушайте внимательно. Я скажу один раз. Мой сын будет писать левой рукой. Если вы попытаетесь его переучивать, если вы хоть раз скажете ему, что это неправильно, если вы хоть раз заставите его взять ручку в правую руку - я тебе голову на х#й оторву. Понятно?"

Тишина.

Нина Андреевна сидит, бледная. Папа стоит, спокойный.

"Но это против правил..."

"Мне на эти правила насрать. Мой сын будет именно таким, как он есть. А ты либо принимаешь это, либо мы идём к директору, и я объясню ему, что у нас в школе работает учительница, которая ломает детей".

Ещё одна пауза.

Потом Нина Андреевна кивает:

"Хорошо, Юрий Александрович. Александр может писать левой рукой".

"Спасибо за понимание. До свидания".

Папа разворачивается и уходит.

После этого разговора Нина Андреевна больше никогда - никогда! - не заставляла меня писать правой рукой. Никогда не говорила, что это неправильно. Никогда не делала замечаний.

Она вообще старалась меня лишний раз не трогать.

Левая рука - это свобода

Я узнал про этот разговор намного позже. Лет в четырнадцать-пятнадцать. Спросил папу:

"Пап, а что ты тогда сказал Нине Андреевне?"

Он усмехнулся:

"Что надо было сказать".

"Ты же не стал бы на самом деле..."

"Конечно не стал бы. Но она не знала".

Мы засмеялись.

Потом папа посерьёзнел:

"Саня, запомни. Тебя будут ломать. Система ломает всех, кто не вписывается. Говорит - делай как все, думай как все, будь как все. А ты - не как все. Ты левша. Ты другой. И это нормально. Это хорошо. Система хочет сделать всех одинаковыми - удобно управлять. А ты должен оставаться собой".

Я слушал.

"Поэтому я и пришёл тогда в школу. Не потому что мне жалко было тебя. А потому что если ты сдашься один раз - сдашься и второй, и третий. Привыкнешь ломать себя. А этого нельзя допустить".

Пауза.

"Левая рука - это не просто рука. Это символ. Символ того, что ты имеешь право быть собой. И никто не может отнять у тебя это право".

Я кивнул.

Сейчас мне 55 лет. Я пишу левой рукой. На этой руке - серебряное кольцо с Вегвизиром, подарок от Лены на день рождения. Я никогда его не снимаю.

Левая рука пишет эти строки. Та самая рука, которую папа защитил в 1977 году.

Он дал мне свободу быть собой. И это - лучший подарок, который отец может дать сыну.

Физика как образ мышления

Папа был физиком. Не просто по образованию - по складу ума.

Физика - это не формулы и не законы Ньютона. Физика - это способ думать.

Всё в мире имеет причину. Всё можно объяснить. Всё можно разложить на составляющие. И если разобраться в причинах - можно найти решение.

Папа учил меня этому с детства.

Я прихожу домой злой. Подрался в школе.

"Что случилось?"

"Петька меня ударил!"

"А почему он тебя ударил?"

"Не знаю! Просто ударил!"

Папа смотрит на меня:

"Саня, просто так никто никого не бьёт. Всегда есть причина. Расскажи всё по порядку. Что было до этого".

Я рассказываю. И в процессе рассказа начинаю понимать - а, да, я сначала сказал ему то-то, потом он сказал мне то-то, потом я толкнул его, потом он меня ударил.

"Видишь? Причина есть. Ты его спровоцировал - он ответил. Это не значит, что он прав. Но это объясняет, почему так получилось".

"И что мне теперь делать?"

"Думай. Если не хочешь драться - не провоцируй. Если провоцируешь - будь готов к ответу. Понял?"

Я кивал.

Так он учил меня думать. Не эмоциями - головой. Не "они плохие" - а "что я сделал, что они сделали, почему так получилось".

Физика. Причина - следствие. Действие - противодействие.

Это работает не только в физике. Это работает в жизни.

Без кандидатской

Папа не защитился. Не стал кандидатом наук.

Не потому что не мог. Мог. У него были наработки, статьи, исследования. Он преподавал, вёл научную работу.
Но в какой-то момент он понял - степень ему не нужна.

Он был старшим преподавателем. Потом стал доцентом - без степени, просто по стажу и квалификации. Потом заведующим кафедрой.

В советское время это было возможно. Если ты реально специалист - степень была не обязательна. Главное - дело.

Папа делал дело.

Его студенты сдавали экзамены. Его кафедра работала как часы. Его уважали коллеги - даже те, у кого были докторские степени.

Потому что уважают не за бумажки. Уважают за то, как ты работаешь.

Но у него была мечта. Он хотел, чтобы его дети стали кандидатами наук.

У него было два сына. Дима - старший. Я - младший.

Дима пошёл по папиным стопам. Физика, преподавание, наука. Защитился, стал кандидатом наук. Потом доктором. Потом профессором.

Его уважали. До сих пор уважают. Ко мне приходят его ученики и говорят: "У тебя был такой хороший брат".

Я пошёл немного другим путём. Не физика - информатика. Не чистая наука - прикладная. Системы, технологии, экономика.

Но тоже защитился. Стал кандидатом наук.

Два сына. Оба стали тем, кем он сам не стал.

Это была его мечта. И мы её осуществили.

19 декабря 1996 года

Санкт-Петербург. Институт информатики Академии наук. Зал заседаний диссертационного совета.

Я защищаю диссертацию. Тема - системы профориентации на основе компьютерных технологий. Четыре года работы. Исследования в 16 городах. 16500 человек протестировали мою систему через BBS-сети.

Защита идёт хорошо. Вопросы задают серьёзные, но я готов. Отвечаю уверенно.

Папа не знает об этом. Я ему не говорил. Не говорил когда защищаюсь, не говорил что вообще подал документы.

Он думал, что это нереально. Что кандидат наук - это недостижимо для меня. Что я не справлюсь.

Не потому что не верил в меня. Просто он знал, как это сложно. Сам пытался когда-то - не получилось. И думал, что у меня тоже не получится.

Я не хотел его расстраивать. Решил - защищусь, тогда и скажу. Не защищусь - он и не узнает, что я пытался.

В этот день - 19 декабря 1996 года - утром в Петербурге был взрыв в метро. Станция "Автово". Погибли люди.

Папа в Братске увидел новости. Узнал про взрыв. И подумал - а вдруг Саша пострадал?

Он позвонил мне домой. Я в этот момент уже был в институте, на защите.

Трубку взяла Марина - моя жена, первая жена.

"Марина, там в Питере взрыв был. Саша цел?"

"Да, Юрий Александрович, всё нормально. Он сейчас на защите диссертации".

Пауза.

"На какой защите?"

"Диссертации. Кандидатской. Он же вам не говорил?"

Ещё одна пауза.

"Нет. Не говорил".

Папа положил трубку. Сел. Сидел молча.

Я узнал об этом позже, от Марины. Она сказала, что он был в шоке.

Не от взрыва - от того, что я защищаюсь. И не сказал ему.

Молодец, Саня

Защита прошла успешно. Совет проголосовал единогласно - присудить степень кандидата наук.

Я выхожу из зала. Звоню домой в Братск. Берёт трубку папа.

"Папа, я защитился. Я кандидат наук".

Молчание. Несколько секунд. Мне кажется - вечность.

Потом:

"Молодец, Саня".

Два слова. Больше ничего.

Но я слышу в его голосе всё. Гордость. Радость. Удивление. Облегчение.

Его сын стал тем, кем он хотел стать, но не стал сам.

"Молодец, Саня".

Папа не умел длинных речей. Не умел обнимать на людях. Не умел говорить "я люблю тебя" или "я горжусь тобой".

Но он умел "молодец, Саня".

И этого было достаточно.

Это было больше, чем любые речи.

Два слова. Но за ними - вся любовь, вся гордость, вся жизнь.

Комиссия по делам несовершеннолетних

Мне пятнадцать лет. 1985 год. История с районными разборками.

Правобережные нарушили простое пацанское правило - нельзя бить пацана, когда он с девушкой. Все разборки потом, когда он один.

Мы поехали их п#здить. Четыре автобуса. Левый берег против правого.

Я был рядовым. С отвёрткой 14 см в кармане.

Тех, с кем я ехал, посадили. Я отвёртку скинул по дороге, прошёл шесть километров пешком домой. Один. Ночью. По зимнему Братску.

Но меня всё равно вызвали на комиссию. Кто-то настучал, что я тоже был в автобусе.

Папа пришёл со мной. Мы сидим в коридоре, ждём вызова. Он молчит. Я тоже молчу.
Потом нас зовут. Заходим в кабинет. За столом - трое: председатель комиссии, инспектор по делам несовершеннолетних, ещё кто-то.

Начинается допрос:

"Александр, ты был в автобусе?"

Я молчу. Не знаю, что говорить.

Папа сидит рядом. Молчит.

"Александр, мы знаем, что ты был. Свидетели видели. Лучше признайся сейчас".

Я смотрю на папу. Он смотрит на меня. Кивает - отвечай.

"Да, был".

"У тебя было оружие?"

"Нет".

Это правда. Отвёртку я выбросил. Нашли или нет - не знаю. Но у меня её не нашли.

"А зачем ты поехал?"

"За компанию".

Комиссия что-то обсуждает между собой. Потом выносят решение - поставить на учёт. Профилактическая беседа раз в месяц. Контроль.

Выходим. Идём домой. Молчим.

У дома папа останавливается. Смотрит на меня:

"Волга в тебе живёт. Ангара у тебя присоединилась. И ты как дейтерий с тритием - делаешь всё что хочешь".

Пауза.

"Но с другой стороны - живи в социуме, живи нормально. Иначе ты присядешь, и мы будем тебе петь песни всякие - Владимирский централ".

Он улыбается. Я тоже.

"Понял?"

"Понял".

"Хорошо. Идём домой".

Всё. Никаких нотаций. Никаких "я же говорил". Никаких "как ты мог".

Просто - понял?

Понял.

Больше на комиссию я не попадал.

Дейтерий с тритием

Волга, Азовское море и Ангара.

Отец с Волги. Мать с Азовского моря. Родился на Ангаре.

Дейтерий, тритий и простой водород. Термоядерная реакция.

Папа любил эту аналогию. Он физик - для него всё объяснялось через физику.

"Саня, ты понимаешь, что ты такое? Ты гремучая смесь. Волжская наглость, армавирская мягкость, братская вольность. Всё в одном человеке. И это может взорваться термоядерным взрывом - или дать энергию на всю жизнь".

Я слушал.

"Главное - направить эту энергию правильно. В созидание, а не в разрушение. Понимаешь?"

"Понимаю".

"Вот и хорошо. Запомни это".

Я запомнил.

Дейтерий, тритий, водород. Термоядерная реакция.

Я до сих пор помню эту аналогию. Использую её, когда объясняю себе, почему я такой, какой есть.

Волга - наглость, прямолинейность, способность говорить "на х#й".  
Азовское море - мягкость, дипломатичность, умение слушать.  
Ангара - вольность, независимость, нежелание прогибаться под систему.

Всё вместе. Термоядерная смесь.

Заведующий кафедрой

Папа прошёл путь с самого низа до самого верха - насколько это возможно без учёной степени.

Старший преподаватель. Потом доцент - без кандидатской, просто по стажу и квалификации. Потом заведующий кафедрой.

Кафедра физики в БрГУ. Человек двадцать преподавателей. Сотни студентов каждый год.

Папа руководил кафедрой лет пятнадцать, может больше. Я точно не помню.

Но помню, что его уважали. Все. Преподаватели, студенты, деканы.

Даже те, у кого были докторские степени, уважали. Потому что уважают не за бумажки. Уважают за дело.

А папа умел делать дело.

Его кафедра работала как швейцарские часы. Расписание - по минутам. Преподаватели - на местах. Студенты - сдают сессии вовремя.

Никакого хаоса. Никаких "забыли", "перепутали", "не успели".

Физик. Порядок. Система.

Но при этом - человечность. Если преподавателю нужно было отпроситься по семейным обстоятельствам - отпускал. Если студент реально не мог прийти на экзамен по уважительной причине - переносил.

Система с человеческим лицом. Жёсткая, но справедливая.

Деканы побаивались его. Потому что если декан нёс херню - папа не молчал.

Помню один случай. Декан пришёл на кафедру, что-то требовал. Какие-то новые правила, которые противоречили здравому смыслу.

Папа выслушал. Потом говорит:

"На х#й".

Декан:

"Юрий Александрович, но это приказ ректора..."

"Мне на приказ насрать. Это идиотизм. Я не буду это выполнять".

"Но..."

"Иди объясни ректору, что его приказ - идиотизм. А если не можешь - не лезь ко мне".

Декан ушёл.

Приказ так и не был выполнен.

Потому что когда Юрий Александрович говорил "на х#й" - все понимали: дальше разговора не будет.

Два сына

У папы было два сына.

Дима - старший. Родился в 1959-м. Я - младший. Родился в 1970-м.

Дима был похож на папу. Внешне, характером, интересами. Физика, математика, наука. Спокойный, вдумчивый, систематичный.
Я был другим. Более импульсивным. Более эмоциональным. Левша. Бунтарь.

Папа любил нас обоих. Но по-разному.

Диму он учил продолжать дело. Науку, физику, кафедру.

Меня он учил выживать. Потому что понимал - я буду выделяться. Левша, бунтарь, непохожий на других. Меня будут ломать. И надо научиться не ломаться.

Дима защитился. Кандидат наук, доктор наук, профессор. Пошёл по папиным стопам. Идеально.

Я защитился. Кандидат наук. Но пошёл своим путём. Не физика - информатика. Не чистая наука - прикладная.

Папа гордился обоими.

Дима умер в 2021 году. Мне его очень не хватает. Он был старшим братом, наставником, другом.

К нему до сих пор приходят его ученики. Говорят: "У тебя был такой хороший брат".

Я знаю. У меня был лучший брат на свете.

Братск принял его

Папа приехал в Братск чужим. Сызранец, волжанин, из другого мира.

Братск строили вольные люди. Со всей страны. Комсомольцы, заключённые, вольнонаёмные. Все вместе. Все - чужие в этом новом городе.

И город принимал не по прописке. Не по национальности. Не по партбилету.

Принимал по делу.

Ты можешь быть откуда угодно. Но если ты здесь работаешь, если ты здесь живёшь, если ты не сдаёшься, если ты строишь, создаёшь, делаешь - ты братчанин.

Папа стал братчанином.

Он прожил здесь больше сорока лет. Вырастил двух сыновей. Руководил кафедрой. Выпустил сотни студентов.

Братск - город воли, город свободных людей.

Папа был одним из них.

Он похоронен здесь. В братской земле. Рядом с Димой - они лежат совсем близко.

Братская земля приняла их обоих. Навсегда.

10 июня 2016 года

Это был обычный день. Зима. Холодно. Я дома, работаю за компьютером.

Звонок. Папа.

Я беру трубку:

"Привет, пап".

Его голос. Слабый. Усталый.

"Саша, я умираю".

Время останавливается.

"Что?"

"Я умираю. Приезжай".

Я не спрашиваю "что случилось". Не говорю "может быть ты ошибаешься". Не успокаиваю "всё будет хорошо".

Я просто говорю:

"Я еду. Сейчас".

Кладу трубку. Одеваюсь. Вызываю такси. Говорю таксисту:

"Максимально быстро".

Еду. Минут двадцать. Каждая минута - вечность.

Приезжаю. Поднимаюсь. Открываю дверь.

Папа лежит на диване. Бледный. Смотрит на меня.

Таким взглядом... Я никогда не видел такого взгляда. Он знает. Он точно знает, что уходит.

Я сажусь рядом:

"Сейчас скорую вызовем. Всё будет нормально, пап".

Он улыбается. Слабо. Устало:

"Саня..."

"Всё будет хорошо. Ты сильный. Ты справишься".

Я вызываю скорую. Жду. Держу его за руку.

Приезжает скорая. Забирают его. Увозят в больницу.

Я еду следом.

В больнице - реанимация. Врачи что-то делают. Я сижу в коридоре. Жду.

Через шесть часов выходит врач. Смотрит на меня.

Мне не надо спрашивать. Я вижу по его лицу.

Папы не стало.

Что я не успел

Я не успел многого.

Не успел сказать, как я благодарен за левую руку. За то, что он пришёл к Нине Андреевне и сказал "голову оторву". За то, что защитил меня, когда я был маленький и беззащитный.

Не успел сказать, что его "Волга и Ангара, дейтерий с тритием" - это стало моей философией. Что я живу по этому принципу до сих пор.

Не успел сказать, что я помню каждое его слово. Каждый урок. Каждую границу, которую он показал.

Не успел сказать, что когда я говорю студентам "думай" - это его голос. Его уроки. Его физика.

Не успел сказать спасибо за то, что он был настоящим отцом. Не идеальным из книжек. Настоящим. Жёстким, когда надо. Мягким, когда надо. Честным - всегда.

Не успел сказать "я люблю тебя, пап".

Я никогда ему этого не говорил. Мы не были семьёй, где это говорят вслух.

Но я думаю, он знал.

Знал по тому, как я защищал свою левую руку - его подарок.  
Знал по тому, что я защитился - осуществил его мечту.  
Знал по тому, что я вернулся в Братск - туда, куда он приехал молодым специалистом.

Он знал.

Но я всё равно жалею, что не сказал вслух.

Мне его не хватает

Прошло десять лет.

Десять лет без него.

Мне его не хватает каждый день.

Когда я преподаю - не хватает. Хочется спросить совета, обсудить методику, поделиться проблемой.

Когда я принимаю решения - не хватает. Хочется услышать его "думай" или "на х#й".
Когда я смотрю на свою левую руку - не хватает. Это его подарок. Его защита. Его "голову оторву".

Когда я говорю студентам что-то жёсткое - не хватает. Потому что это его голос через меня.

Каждый день. Каждый час.

Мне его не хватает.

Что осталось

Но он здесь. Он не ушёл полностью.

Он в каждом моём "на х#й". В каждом "думай". В каждой границе, которую я держу.

В левой руке, которая пишет эти строки. В кольце с Вегвизиром на этой руке.

В том, как я защищаю студентов, когда система пытается их сломать. Так же, как он защитил меня.

В том, что я преподаю в БрГУ. В том же университете, где он работал. Хожу по тем же коридорам.

В том, что я живу в Братске. В городе, куда он приехал молодым специалистом и где остался навсегда.

Он здесь.

В братской земле. Рядом с Димой.  
В моей памяти. В моём сердце.  
В каждом моём действии.

Спасибо тебе, папа.

За Волгу, которая течёт во мне.  
За Азовское море, которое ты привёз с собой, встретив маму.  
За Ангару, на которой я родился.  
За дейтерий, тритий и водород - термоядерную реакцию.

За левую руку. За "голову оторву". За Нину Андреевну.

За "Волга и Ангара, живи в социуме". За "Владимирский централ" - напоминание о грани.

За молчание рядом на комиссии. За то, что не ругал, а просто спросил - понял?

За "молодец, Саня" после защиты. Два слова, которые значили всё.

За то, что не стал кандидатом сам - но дал двум сыновьям мечту стать ими.

За то, что научил меня думать. Физически, логически, последовательно.

За то, что показал пример - как быть мужчиной, отцом, преподавателем, человеком.

За Сызрань. За районы. За то, что научил проходить через границы.

Спасибо за всё, папа.

Я помню. Я берегу. Я передаю дальше.

Ты живёшь во мне.

И пока я жив - ты жив тоже.

Александр Юрьевич Кобзов  
Кандидат технических наук  
Братск, 2026

Средний: Выберите оценкуPoorOkayХорошоGreatAwesome

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (2 голосов)

Оставить это поле пустым: