​ШУ-ШУ Глава вторая: Лаовэй, который промахивался

Маньчжурия, вечер, кольца, и один большой секрет
© Александр Кобзов, 2026. Все права защищены. Опубликовано на verish.net

I. После утра бывает вечер

День в Маньчжурии — это отдельная жизнь.
Не метафора — буквально. Потому что утро здесь — одно, день — другое, а вечер — третье. Три разных города в одном. Три разных настроения, три разных запаха, три разных звука. Утром — тихо и задумчиво, как перед важным разговором. Днём — шумно и деловито, как на большом рынке, где все куда-то спешат и все что-то знают. А вечером...
Вечером Маньчжоули становится другим.
Зажигаются огни — много огней, ярких, цветных, щедрых. Китайцы вообще не экономят на свете — ни на внутреннем, ни на внешнем. Улицы наполняются людьми: семьи с детьми, молодёжь, торговцы, зеваки. Откуда-то начинает пахнуть едой — той особенной едой с уличных тележек, от которой сразу становится голодно, даже если ты только что поел. И везде — музыка, смех, разговоры, торговля, жизнь.
Вечерняя Маньчжурия — это праздник. Без повода, без расписания, без специального случая. Просто потому что — вечер. Потому что день прожит, работа сделана, и можно выйти на улицу и быть среди людей.
Я вышел из гостиницы с тем особенным ощущением человека, который с утра уже получил больше впечатлений, чем иной турист за неделю организованного тура, и при этом знает — день ещё не закончен. Что-то ещё есть. Что-то ждёт.
Маньчжурия всегда что-то припасает на вечер.
Гостиница, где я остановился, стояла в той части города, которую я про себя называл «Баба Женя» — по названию отеля, который был где-то рядом, и в котором что-то неуловимо русское чувствовалось уже в самом названии. В этом весь Маньчжоули — русские имена на китайских улицах, китайские иероглифы на русских вывесках, и никто не удивляется, потому что здесь так было всегда и здесь так правильно.
Я шёл без цели — то есть с самой лучшей из возможных целей. Просто шёл, смотрел, дышал, впитывал. Руки в карманах. Никакого плана. Никакого расписания. Только вечерняя улица, огни, запахи и то тихое счастье бесцельного движения, которое городской человек позволяет себе редко и которое, когда позволяет, оказывается одним из лучших ощущений в жизни.
Я не знал, что через несколько минут стану главным героем уличного спектакля.
Но Маньчжурия знала.

II. Поле боя

Я увидел её издалека.
Сначала — просто яркое пятно среди вечерней улицы. Потом, когда подошёл ближе, — столик, на котором были разложены призы: игрушки, бутылки, маленькие статуэтки, какая-то яркая всячина. И посреди всего этого — она. Главный приз. Та, ради которой всё и затевалось — хотя я тогда ещё не знал этого.
Статуэтка.
Большая, солидная, красивая — модель того самого здания, которое я утром видел в натуральную величину и которое называется Маньчжурия-Сити. Того самого небоскрёба, который виден из России. Стояла в самом центре поля, гордая и недостижимая, как будто сама знала: достанется не каждому.
Вокруг неё — кольца. Пластиковые обручи, разложенные аккуратными стопками. И девчонка-хозяйка, которая стояла за прилавком и смотрела на прохожих с тем профессиональным взглядом уличного торговца, который за секунду определяет: этот купит — этот нет, этому интересно — этому всё равно.
На меня она посмотрела отдельно.
Лаовэй. 老外. Высокий русский, который идёт не спеша и смотрит по сторонам с любопытством ребёнка. Такие — покупают. Такие — играют. Такие — приносят удачу, потому что вокруг них собирается аудитория, а аудитория привлекает новых покупателей.
Она улыбнулась. Не агрессивно, не зазывно — просто приветливо. Как улыбаются людям, которых рады видеть.
Я остановился.
Посмотрел на поле. На призы. На кольца. На статуэтку в центре.
Потом — на девчонку.
Она была молодая — лет двадцати, не больше. Тёмные волосы, круглое лицо, тёплые глаза. Куртка с воротником. Руки сложены на прилавке. Вся такая — своя. Родная, что ли. Как будто мы уже были знакомы, просто забыли об этом.
 — 多少钱？ — спросил я.
Она моргнула. Потом сообразила, что лаовэй спрашивает цену — «сколько стоит?» — и показала пальцами: десять юаней за десять колец, двадцать за двадцать.
Я достал деньги.
— Двадцать, — сказал я по-русски.
Она поняла. Взяла деньги, протянула мне стопку из двадцати пластиковых колец.
Я взял их в руки. Почувствовал их вес — лёгкие, почти невесомые. Посмотрел на поле ещё раз. Оценил расстояние. Прикинул углы.
И принял решение.
Решение, которое изменило весь вечер.

III. Стратегия гения

Есть в жизни моменты, когда ты вдруг понимаешь что-то очень простое и очень важное. Что-то, что всегда было рядом, но ты почему-то не замечал. И это понимание приходит не из книг, не из умных разговоров, не из многолетнего опыта — а вот так, стоя на вечерней улице китайского города с двадцатью пластиковыми кольцами в руках.
Я понял: выиграть здесь может каждый. Это просто — кинул кольцо, попал на приз, забрал. Технически несложно. Никакого особого мастерства.
Но сделать из этого праздник — это уже другое.
Китайцы — умные люди. Очень умные. Это не комплимент ради комплимента — это наблюдение человека, который много раз имел дело с самыми разными людьми и научился отличать ум от образованности, мудрость от хитрости, настоящее от показного. Китайцы умеют считать — не только деньги, но и ситуации. Умеют видеть — не только то, что на поверхности, но и то, что внутри. Умеют понять человека быстро и точно.
И поэтому я решил: притворюсь.
Не дураком — нет. Это слово здесь не подходит. Притворюсь человеком, которому процесс важнее результата. Который пришёл не выиграть — а поиграть. Который каждое кольцо бросает как первое — с полной серьёзностью, с полной отдачей, с полным убеждением, что вот это — попадёт. И который каждый раз промахивается — с полным удивлением.
Артист? Да. Именно — артист.
Я взял первое кольцо.
Нагнулся. Медленно, обстоятельно, с видом человека, для которого это — серьёзное дело государственной важности. Прищурил один глаз. Прикинул расстояние. Взвесил кольцо на ладони — туда-сюда, туда-сюда, как будто определяю его аэродинамические характеристики. Покачался с носка на пятку. Поправил стойку.
Девчонка смотрела на меня с лёгким удивлением.
Я выдохнул. Сосредоточился. И бросил.
Мимо.
Причём — красиво мимо. Не криво, не косо — а именно красиво: кольцо описало изящную дугу и упало в полуметре от цели, как будто я очень старался, но что-то пошло не так. Буквально чуть-чуть. Самую малость.
Я выпрямился. Посмотрел на кольцо на земле с видом человека, которого предало собственное тело.
Девчонка тихонько улыбнулась.
Я взял второе кольцо.

IV. Аудитория

Первый прохожий остановился после третьего броска.
Просто замедлил шаг, посмотрел — что там за лаовэй стоит и так серьёзно что-то кидает — и остановился. Встал чуть в стороне, сложил руки, начал смотреть.
После пятого броска их было уже трое.
После восьмого — человек семь или восемь.
Я это чувствовал краем зрения — не смотрел на них, не отвлекался, не играл на публику явно. Просто делал своё дело: нагибался, прищуривался, взвешивал, бросал. Промахивался. Удивлялся. Брал следующее кольцо.
Но внутри у меня пело.
Потому что я слышал их. Слышал, как они тихонько переговариваются — быстрая китайская речь, которую я не понимал словами, но понимал интонациями. Там было любопытство. Там было веселье. Там было то доброе, незлобное, тёплое смеянье, которое бывает только тогда, когда человеку искренне нравится то, что он видит — и человек при этом совершенно не злой.
Они болели за меня.
Вот что было самым удивительным. Они не смеялись над лаовэем, который не умеет кидать кольца — они болели за лаовэя, который старается. Каждый бросок — маленькое общее переживание: попадёт? не попадёт? Кольцо летело — все смотрели — кольцо падало мимо — все выдыхали и улыбались.
Китайцы — добрый народ.
Это я говорю не потому что надо что-то хорошее сказать. Это я говорю потому что видел своими глазами: незнакомые люди, которым ничего от меня не нужно, стоят на вечерней улице и болеют за чужого человека, которого видят первый раз в жизни и которого, скорее всего, никогда больше не увидят.
Просто потому что — человек старается. И это само по себе — достаточный повод поболеть.
Я взял одиннадцатое кольцо.
Нагнулся особенно низко. Почти сел на корточки. Посмотрел одним глазом, как снайпер. Поднял кольцо на уровень глаза. Покачал головой — нет, так не пойдёт. Встал. Снова нагнулся. Снова посмотрел.
За спиной кто-то коротко засмеялся — не обидно, по-доброму.
Я бросил.
Мимо.
И тут — впервые — аудитория выдала звук. Не хохот — что-то среднее между «ах!» и смехом. Тот звук, который бывает, когда что-то почти получилось, но не получилось — и от этого почти-получилось даже смешнее, чем если бы просто промахнулся.
Я обернулся.
Посмотрел на них — на эти лица. Разные: мужчины и женщины, молодые и пожилые, кто-то с ребёнком на руках, кто-то с пакетами из магазина. Все смотрели на меня. Все улыбались.
И я улыбнулся в ответ.
Вот тогда между нами что-то случилось. Что-то щёлкнуло — тот невидимый переключатель, который превращает группу незнакомых людей в нечто большее. В общность. В компанию. В тех самых людей, которые случайно оказались вместе в одном месте и вдруг поняли, что им хорошо вместе.
Я подмигнул им.
Аудитория засмеялась уже открыто и радостно.

V. Девчонка, которая всё поняла

Она поняла раньше всех.
Ещё после третьего броска — я это видел по её глазам. Тот момент, когда понимание пришло — маленькая искорка в тёмных китайских глазах. Ага. Вот оно что. Этот лаовэй не просто плохо кидает. Этот лаовэй — играет в другую игру.
И она приняла правила.
Не сговариваясь. Без слов. Просто — приняла. Стала частью спектакля, который я затеял, хотя и сам не вполне понимал, что именно затеял.
Она не кричала — «купите кольца, попробуйте свою удачу!» Она просто стояла. Тихонько улыбалась. Иногда — когда я нагибался и долго целился — прикрывала рот рукой, чтобы не засмеяться раньше времени. Иногда — когда кольцо летело и было видно, что оно уже точно мимо, — чуть заметно качала головой с видом человека, который сочувствует, но ничем помочь не может.
Артистка.
Настоящая артистка.
И при этом — деловой человек. Потому что я видел, как она краем глаза поглядывала на растущую аудиторию. Видел, как кто-то из толпы, посмотрев на меня, потянулся к кошельку — захотел тоже попробовать. Видел, как она отсчитывала кольца новым покупателям, не уходя далеко от своей позиции — всё под контролем, всё по плану.
Мы с ней делали одно дело.
Она — зарабатывала вечер. Я — проживал его.
Разные цели, один процесс, одинаковое удовольствие.
Я купил ещё двадцать колец.
Она взяла деньги. Посмотрела на меня. Протянула кольца. И в этом взгляде — я готов поклясться — было что-то большее, чем просто «спасибо за покупку». Что-то вроде: ты молодец. Продолжай.
Партнёр.
Никогда не знала моего имени. Я никогда не узнал её имени. Мы не сказали друг другу больше десятка слов — и то половина из них были жесты. Но мы понимали друг друга так, как понимают только люди, которые чувствуют одно и то же.
Это и есть — 缘分. Юань фэнь. Судьба, предназначение, та невидимая нить, которая связывает людей. Китайцы в это верят. Я тоже верю — после Маньчжурии.

VI. Ритуал

Где-то с десятого кольца у меня сформировался ритуал.
Ритуал — это важно. Без ритуала нет спектакля, есть просто человек, который кидает кольца. А с ритуалом — есть история.
Итак.
Первое — пауза. Я брал кольцо и останавливался. Не сразу бросал — нет. Секунд пять стоял неподвижно, как будто собирался с мыслями. Уходил в себя. Медитировал. Аудитория в эти пять секунд тоже замолкала — инстинктивно, как замолкают люди перед важным моментом.
Второе — нагибание. Медленное, основательное. Я нагибался так, как нагибаются люди, для которых правильная стойка — это половина победы. Колени чуть согнуты. Спина прямая. Голова наклонена вперёд. Один глаз прищурен. Взгляд — строго на цель.
Третье — взвешивание. Я перекладывал кольцо из одной руки в другую. Потом обратно. Потом держал на вытянутой ладони — проверял баланс. Потом поднимал на уровень глаза и смотрел сквозь него, как в прицел.
Четвёртое — покачивание. Небольшое, ритмичное. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Как маятник. Как метроном. Как человек, который находит правильный ритм перед броском.
Пятое — выдох. Длинный, медленный. Полное сосредоточение.
И шестое — бросок. Красивый, уверенный, с хорошей амплитудой. Кольцо летело по красивой дуге — не кривой, не случайной, а именно красивой, как будто его нарисовали в воздухе. И падало мимо.
Мимо!
Красиво, уверенно, с полным убеждением — и мимо.
Аудитория каждый раз реагировала по-новому. Иногда — тихий смех. Иногда — коллективный выдох «ах!». Иногда — кто-то говорил что-то по-китайски, и все вокруг смеялись громче. Я не понимал слов — но я понимал смысл. «Опять промахнулся!» Или: «Ну вот, почти!» Или: «Лаовэй, ты не туда смотришь!»
Добрый смех. Светлый. Такой, после которого не обидно — наоборот, хочется продолжать.
Я продолжал.
После каждого промаха — пауза, нагибание, взвешивание, покачивание, выдох, бросок. Мимо. Снова. И снова.
Аудитория росла.

VII. Детские сказки и взрослые улицы

Пока я стоял и кидал кольца, пока аудитория за спиной смеялась и переговаривалась, пока девчонка-торговка тихонько улыбалась за своим прилавком — я думал.
Странно думать о детстве, стоя на вечерней улице китайского города с пластиковым кольцом в руках. Но — думал.
Я вырос в Братске. СССР, семидесятые годы, Сибирь. Братск — город, который строили всем миром: русские, украинцы, белорусы, татары, люди со всего Советского Союза ехали на великую стройку. Город воли, город свободных людей — так я его называю, и иначе не могу.
У меня не было русских сказок. В смысле — они были, конечно, Колобок и всё такое. Но не они остались. Остались — другие. Мама читала мне туркменские сказки — о пустынях и мудрецах, о верблюдах и звёздах, о людях, которые умеют жить в самом сложном из миров и не унывать. И китайские сказки — о драконах и феникса, о горах, которые достают до облаков, о реках, которые помнят всё.
И отдельно — Мэн Цзянну. 孟姜女.
История о женщине, которая пришла к Великой стене и плакала — потому что там, в камне, был замурован её муж. Плакала семь дней и семь ночей. И стена рухнула.
Я помнил эту историю всегда. Не потому что там хороший конец — конца там нет хорошего. А потому что в ней — правда. О том, что любовь сильнее камня. О том, что живое чувство разрушает то, что казалось вечным. О том, что не надо бояться плакать, когда есть о чём плакать.
И вот я стою на вечерней улице Маньчжоули — города, который буквально в нескольких часах езды от той самой стены, которая рухнула от слёз Мэн Цзянну, — и кидаю пластиковые кольца. И вокруг меня — люди, которые смеются. Добрый, тёплый, живой смех.
И мне кажется — нет, я уверен — что это не случайно.
Что тот мальчик, которому читали китайские сказки, и этот мужчина, который стоит сейчас здесь с кольцами в руках — один человек. И путь от братской детской кровати до маньчжурской вечерней улицы — прямой. Без поворотов.
Я просто долго шёл.
Но пришёл туда, куда надо.

VIII. Сто двадцать юаней

Двадцать колец кончились.
Я посмотрел на поле. На призы, которые стояли нетронутыми. На девчонку, которая смотрела на меня с тем выражением лица, которое я уже научился читать: ну что, ещё?
Аудитория за спиной ждала.
Я достал деньги. Снова двадцать юаней.
Новая порция колец легла в руку.
Ритуал продолжился.
Пауза. Нагибание. Взвешивание. Покачивание. Выдох. Бросок. Мимо.
К этому времени я уже понимал, что происходит что-то хорошее. Что-то, что редко бывает в жизни — состояние полного совпадения себя и ситуации. Когда то, что ты делаешь, точно соответствует тому, кем ты являешься. Когда внешнее и внутреннее — одно.
Я не думал о деньгах. Двадцать юаней — это же копейки. Меньше трёхсот рублей. Меньше, чем чашка кофе в московском кафе. Но каждые эти двадцать юаней покупали что-то совершенно несоразмерное своей цене.
Радость людей за спиной — пожалуйста. Улыбку девчонки-торговки — возьмите. Атмосферу на этом куске вечерней улицы — получите. Собственное ощущение, что живёшь правильно и хорошо — бесценно, но вот, прилагается.
В итоге я потратил сто двадцать юаней.
Шесть раз по двадцать. Шесть порций по двадцать колец. Сто двадцать бросков — из которых только последний оказался решающим.
Сто двадцать юаней — это примерно тысяча двести рублей. Или, если угодно, примерно пятнадцать долларов. За это вечером в хорошем ресторане тебе принесут бокал вина и сухарики. За это на курорте тебе предложат тридцатиминутный шезлонг у бассейна. За это в кино дадут один билет в середину зала.
А я за эти деньги получил — целый вечер. Живой, настоящий, с людьми, со смехом, с ощущением, что мир огромный и добрый и в нём всё хорошо.
Инвестиция? Да. Самая выгодная из всех, что я когда-либо делал. И я, между прочим, квалифицированный инвестор Московской биржи — знаю, о чём говорю.
Доходность — десять тысяч процентов.

IX. Юродивый

Я называл себя шутом. Или клоуном — слова разные, смысл похожий.
Но потом я думал: нет. Не то слово.
Есть в русском языке слово, которого нет в других языках. Или есть, но не с таким смыслом. Слово — юродивый.
Юродивый — это не дурак. Дурак не знает, что он дурак. Юродивый — знает всё. Юродивый притворяется глупым, потому что видит: так — лучше. Так — честнее. Так — больше правды в мире становится.
В древности на Руси юродивые были особыми людьми. Они ходили по городам и говорили правду — но говорили её так, чтобы не обидеть, не ранить, а наоборот — рассмешить, расшевелить, достучаться до сердца через смех. Им всё прощалось, потому что все чувствовали: за этим смешным — настоящее.
Вот я и был в тот вечер — юродивым.
Высокий русский мужик, который нагибается над пластиковым кольцом с видом академика, готовящегося к защите диссертации. Который тщательно прицеливается и с блеском промахивается. Который каждый раз удивляется — как будто это первый промах, как будто он никак не может понять, почему кольцо летит не туда.
Смешно? Да.
Глупо? С одной стороны — да.
А с другой стороны — вся эта улица сейчас живёт. Вот эти люди, которые шли по своим делам, усталые после рабочего дня, занятые своими мыслями — они сейчас стоят и смеются. Добро смеются, светло. И это — моя работа. Моя — как юродивого, как артиста, как человека, который понял простую вещь:
Иногда лучший подарок, который ты можешь сделать людям — это позволить им посмеяться над собой.
Не из слабости. Из силы.
Потому что только сильный человек может нагнуться над пластиковым кольцом и промахнуться с максимальной серьёзностью — и при этом быть счастливым.

X. Момент тишины

Сто девятнадцатое кольцо улетело мимо.
Осталось одно.
Последнее.
Я взял его и почувствовал — что-то изменилось. Не в кольце — в воздухе. Аудитория это почувствовала тоже — потому что смех вдруг стих. Не совсем — но приглушился. Как будто все одновременно поняли: вот оно. Последнее. Сейчас — или никогда.
Я посмотрел на поле.
На все эти призы, которые остались нетронутыми — потому что я сто девятнадцать раз не попал. Игрушки, бутылки, маленькие безделушки. Все они смотрели на меня с немым укором: ну что же ты.
А в центре — она. Статуэтка Маньчжурия-Сити. Большая, красивая, гордая. Стояла и ждала.
Я посмотрел на неё долго. Может быть, секунд пять. Может быть, десять. Время в такие моменты течёт по-другому.
И вдруг — я понял.
Нет, не то что надо попасть. Это я и так знал. Понял другое.
Я понял, что хочу эту статуэтку. По-настоящему хочу. Не потому что она ценная или редкая. А потому что — утром я был внутри этого здания. Я прыгал на кровати в его номерах. Я смотрел на рассвет из его окон. Я ехал в лифте рядом с добрым китайцем в деловом костюме.
И теперь — я хочу забрать кусочек этого утра с собой.
В Братск.
Домой.
Я взял ритуальную паузу.
Нагнулся.
Но на этот раз — нагнулся по-другому. Не для спектакля. По-настоящему. Посмотрел на статуэтку. Прикинул расстояние. Взвесил кольцо.
И выдохнул.

XI. Бросок

Кольцо полетело.
Тишина.
Оно летело медленно — или мне так казалось. Описывало дугу в вечернем воздухе — красивую, ровную. Вращалось слегка. Приближалось к цели.
Я не дышал.
Аудитория не дышала.
Девчонка-торговка замерла.
И кольцо — легло.
Точно. Чисто. Как будто так и надо — как будто оно всегда знало, куда летит, просто ждало последнего броска.
Тишина длилась ещё секунду.
А потом — взрыв.
Аплодисменты. Настоящие, искренние, громкие. Те, которые бывают только тогда, когда люди радуются не потому что надо, а потому что не могут не радоваться. Потому что что-то хорошее случилось — и это хорошее касается всех, кто стоял рядом и ждал.
Кто-то закричал — по-китайски, радостно. Кто-то засмеялся. Кто-то захлопал громче. Ребёнок на руках у мамы захлопал ладошками — не понимая толком, почему, просто потому что все вокруг счастливы.
Я выпрямился.
Посмотрел на статуэтку — мою теперь.
Потом обернулся.
И увидел их — эти лица. Улыбающиеся, открытые, тёплые. Чужие мне люди, которых я никогда не видел и которых больше никогда не увижу. Которые не знают моего имени — только то, что я лаовэй из России, который сто девятнадцать раз промахнулся и на сто двадцатый попал.
И я почувствовал — не знаю, как это точнее назвать. Благодарность? Да, но это слишком маленькое слово. Любовь? Это слишком большое. Что-то среднее. Что-то тёплое и живое, что бывает между людьми, когда они случайно оказались вместе в правильный момент.
Я поклонился.
По-китайски — с лёгким наклоном головы, с рукой на сердце. Не потому что знал, так ли это принято. Просто — само вышло.
Аплодисменты стали ещё громче.

XII. Девчонка напоследок

Она протянула мне статуэтку обеими руками.
Так принято в Китае — важную вещь передают двумя руками. Это знак уважения. Знак того, что то, что ты передаёшь — ценно. Что ты ценишь человека, которому передаёшь.
Я принял тоже двумя руками.
Мы посмотрели друг на друга.
Она улыбалась — широко, открыто, без всякого смущения. Улыбка человека, который доволен вечером. Который сделал хорошее дело — заработал, развеселил людей, был частью чего-то хорошего.
— 谢谢, — сказал я. — Сесе.
Спасибо.
— 不客气, — ответила она. — Бу кэ ци.
Не за что.
Потом что-то добавила по-китайски. Я не понял. Но — понял. По интонации, по улыбке, по тому, как она посмотрела на статуэтку в моих руках. Что-то вроде: «Береги её. Она хорошая.»
Я кивнул.
Обернулся на аудиторию — уже расходящуюся, уже возвращающуюся к своим делам, своим вечерам, своим жизням. Кто-то ещё смотрел на меня и улыбался. Кто-то уже шёл дальше.
И всё.
Спектакль окончен.
Занавес.

XIII. Домой

Я шёл обратно в гостиницу и держал статуэтку в руках.
Она была тяжелее, чем казалась издалека. Солидная. Настоящая. Детальная — на ней были прорисованы окна, этажи, маленькие декоративные элементы фасада. Маньчжурия-Сити в миниатюре. Тот самый небоскрёб, который виден из России.
Я думал: вот оно. Вот что значит — жить.
Не планировать жизнь. Не откладывать на потом. Не говорить себе: ну, это всё ерунда, это несерьёзно, вот когда будет что-то настоящее — тогда и начну жить по-настоящему.
Нет.
Настоящее — это вот это. Вечерняя улица. Пластиковые кольца. Девчонка, которая всё поняла без слов. Аудитория, которая болела. Аплодисменты, которые случились сами, без сценария.
Сто двадцать юаней — цена вечера.
Сколько стоит вечер, после которого ты идёшь домой и чувствуешь, что жил? Который запомнишь через год, через пять, через двадцать лет? На который будешь ссылаться, рассказывая людям о Маньчжурии?
Семь миллионов юаней — не меньше.
Я нёс статуэтку осторожно — как несут что-то живое. Она была живая, в каком-то смысле. В ней была эта улица, эти люди, эта девчонка, эти аплодисменты. В ней было это утро — с Юй, с матрёшками, с лифтом, с добрым китайцем в деловом костюме.
В ней была Маньчжурия.

XIV. Братск — Маньчжоули — Братск

Теперь она стоит у меня дома.
В Братске. Городе воли, городе свободных людей — как я его называю. Том самом городе, где я родился в семидесятом году, где я вырос под китайские сказки, где я стал тем, кто я есть.
Маньчжурия-Сити на братской полке.
Иногда я смотрю на неё и вижу — всё сразу. Утро с Юй и лифт с добрым китайцем. Пятнадцать этажей Эрмитажа внутри гигантской матрёшки. Вечернюю улицу и девчонку-торговку. Сто девятнадцать промахов и один точный бросок. Аплодисменты, которых не ждал и которые — самые настоящие из всех, что мне доставались в жизни.
Иногда я думаю: русский с китайцем — братья навек.
Не лозунг. Не политика. Просто — правда, которую я видел своими глазами. Которую чувствовал — в улыбке китайца в лифте, в тихом смехе девчонки за прилавком, в аплодисментах незнакомых людей на вечерней улице.
Два народа, которых разделяет граница и которых граница — не разделяет.
Потому что по обе стороны любой границы стоят люди.
Просто люди.
С теми же радостями, теми же детскими воспоминаниями, тем же желанием выйти вечером на улицу и увидеть что-то хорошее. С теми же слезами — как у Мэн Цзянну, которые рушат стены. С тем же смехом — как тот смех на вечерней маньчжурской улице, который ничего не рушит, а только строит.
Я — Санья из Братска.
Лаовэй, который сто девятнадцать раз промахнулся.
И один раз — попал.
Александр Кобзов Братск — Маньчжоули — Братск © 2026, verish.net
厉害！ Lìhai! Ну ты даёшь, молодец!

Средний: Выберите оценкуPoorOkayХорошоGreatAwesome

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

Оставить это поле пустым: