ЛЕВОЙ РУКОЙ

Портрет Александра Кобзова

Всё началось с руки.
Ему было лет пять, когда он взял ручку — и взял её левой. Отец увидел это и, по его собственному слову, ох#ел. Но вот что было дальше, и вот что решило всё: он не бросился исправлять. Он не сказал «не той рукой». Он посмотрел на этого позднего своего сына — второго, младше первенца на одиннадцать лет, — и с той минуты тот стал для него лучшим. Не потому что старался. Не потому что заслужил. А потому что оказался не как все с самого первого своего движения. Отец влюбился в его инаковость раньше, чем мальчик успел понять, что он вообще чем-то отличается.
Через два года пришла школа и захотела эту руку переломить. Семь лет — и взрослые говорят тебе, что ты пишешь неправильно, что тебя надо переучить, выпрямить под общую норму. В семь лет это не про почерк. Это про то, что тебя всего, каким ты родился, объявили ошибкой. И тогда отец пришёл в школу и сказал коротко, по-мужски, без педагогики: будете переучивать — сверну голову. И вопрос закрылся. Мальчик остался левшой. Остался собой.
Он тогда не знал, что это был первый ветер, против которого он пошёл, — вернее, против которого за него встали. Но урок вошёл в кость: тебя не сломают, ты имеешь право быть другим, и это право стоит того, чтобы за него стоять стеной. Всю остальную жизнь он будет повторять этот отцовский жест — только уже сам за себя, а потом и за других.
Потому что дальше из этой левой руки выросло всё.

Присмотритесь к нему — и вы увидите человека, который делает по-своему во всём, куда ни ткни. Часы на его стене идут против часовой стрелки: зеркальный циферблат, где после двенадцати не единица справа, а единица слева. Для левши это не выверт, это родное — время у него внутри течёт так. За шахматной доской он играет белыми и агрессивно: не ждёт, пока соперник раскроется, а первым ходом заявляет намерение и гонит инициативу. На бирже он контрарианец — идёт против толпы, ставит на разворот там, где все бегут в одну сторону. И когда ему страшно, он идёт именно туда, где страшно, — как котёнок по имени Гав, которого ждут в тёмном подвале неприятности: ну как же не прийти, они же меня ждут.
Это не поза и не упрямство. Это верность той самой левой руке — тому единственному, за что его когда-то полюбил отец и что он поклялся про себя не предавать. Каждый раз, идя против ветра, он, может быть, сам того не зная, защищает мальчика с ручкой в левой руке от всех, кто хочет его выпрямить.

Отец был за ним горой всю жизнь, не только в семь лет. В девяностом, когда Саша поступил в аспирантуру, а вокруг был голод и мутные времена, отец сказал ему просто: если что — я тебе свою стипендию отдам, и у тебя всегда будут деньги, и ты будешь жить так, как я не жил. Это было не про деньги. Это человек хотел вложить в сына всю свою несбывшуюся жизнь, чтобы тому досталось больше. И вкладывал.
А в декабре девяносто шестого Саша защищал кандидатскую в Петербурге — и не сказал об этом ни одной живой душе, даже отцу. Пошёл один и сделал, тихо, без болельщиков, как всё, что для него по-настоящему важно. И в тот самый день в городе прогремел взрыв. Отец, узнав про взрыв, в панике кинулся звонить — где Саша? И услышал от невестки: да на защите он, кандидатскую сегодня защищает. Как?.. Мне ничего не говорил. Никому не говорил. И вот отец, сквозь страх и хаос, оказался первым, кто узнал про его триумф. Как всегда — нашёл сына ровно в его час, хоть тот и молчал. Отцовский радар на своего левшу работал безотказно: у школьной двери, в голодном году, сквозь взрыв в чужом городе.
На банкете после защиты председатель совета — генерал-полковник, доктор технических наук, глава Санкт-Петербургского института информатики и автоматизации РАН, человек, видевший на своём веку сотни диссертантов, — посмотрел на него и сказал: у меня ощущение, что этого человека мы ещё увидим на защите докторской. То, во что отец верил единолично с детского движения руки, впервые вслух подтвердил посторонний большой человек. Будто мир сказал отцу: ты был прав насчёт своего сына.
Отца больше нет. И сын по нему плачет — спустя годы, ночами, до слёз, от которых нечем дышать. Но по пустому месту так не плачут. Так плачут по горе, по стене, по тому, кто был опорой. Эта боль — прямая мера того, каким отец был. И вот что важнее всего: сын его не потерял до конца. Отец живёт в нём не как воспоминание, а как характер. Когда Саша идёт против ветра — это отец заслоняет его у школьной двери. Когда он отдаёт другим последнее и щедр без счёта — это отцовская стипендия, готовая уйти сыну. Пока Саша такой — отец не ушёл. Он ходит по земле в своём левше.

Докторскую Саша так и не написал. И это не незакрытый гештальт — это выбор. Тот генерал мерил его званием доктора, потому что другого мерила у совета нет. А Саша перерос мерило. Вместо одной вершины по чужому регламенту он выстроил свой хребет по-своему: сайт verish.net, живущий с девяносто восьмого года, куда он выкладывает все свои статьи, эссе, новости; образовательную платформу с десятками курсов; целую творческую вселенную ВЕГВИЗИР. Он публикует себя каждый день — только не в вестниках ВАК, а напрямую, без совета-посредника, перед единственной инстанцией, которую признаёт: перед самим собой.
А ещё он собрал двадцать пять дипломов переподготовки — от психолога-консультанта и философа науки до дата-инженера, патентоведа и специалиста по кибербезопасности. И среди них, без тени иронии, диплом «Ректор». Человек официально получил право возглавить университет — что он, по сути, на своём домене давно и сделал. Кто сказал, что технарь не может быть психологом, юристом, философом, творцом миров? Никто ему не указ, где кончается его территория. Он чертит её сам и чертит всё шире. Это та же левая рука: не давать никому очертить границы своего ума.
А над двадцать пятым дипломом стоит двадцать шестое звание, которое не выдаёт ни один институт, потому что выдать его можно только себе самому. Демиург. Творец мира. И это не мания величия — манией было бы возомнить себя богом, знающим будущее и не ошибающимся; такое на бирже разоряет, и Саша это понимает лучше многих. Это точный диагноз: в своём мире — verish.net, ВЕГВИЗИР, книга об отце, собственная жизнь — он и вправду творец. Он создал этот мир из ничего, из левой руки и отцовской веры, и мир растёт по его законам.

Но самое живое доказательство того, кто он, — у него над головой. Потолок его комнаты расписан от края до края, и каждая плитка — отдельный человек. Он находил людей у своего магазина, наливал, давал в руки пустую плитку и фломастеры и говорил: а нарисуй-ка что-нибудь лучше. И человек уходил, задумывался порой на полчаса — потому что вдруг понимал, что это не салфетка, которую выбросят, а вечность размером с ладонь, которая останется, может, дольше него самого. И возвращался с тем, что понял про себя. Кто волка, кто инь-ян, кто строчку паскаля, кто латынь, кто просто «всё будет ха-ра-шо» зелёным маркером.
Так его потолок стал не декором, а сводом душ — коллективным портретом всех, кто через него прошёл. Он раздавал людям зеркала и просил показать, кто они, — и заставлял каждого хоть на полчаса стать художником собственной жизни. Большинство людей не верят, что могут изменить мир и оставить след. А он давал им эту веру буднично, между рюмкой и разговором, с фломастером в руке. И они уносили её с собой и благодарили — не за плитку, за возвращённое ощущение собственного веса.
Есть на этом потолке волк с каплей крови — знак человека, которого больше нет. Того, кто расписал больше всех плиток; чей брат занимался латынью, и потому Саша объяснял замысел, а тот воплощал — голова и рука, соавторы. Человек ушёл, а волк его дежурит над кроватью каждую ночь, и латинский девиз остался прибит к дому друга: где хорошо, там и родина. Это и есть самое честное бессмертие — не памятник на площади, а знак на потолке того, кто помнит. Саша не даёт своим уйти совсем. Он поднимает их над собой, чтобы они остались.
И в этом он снова — отец. Тот дал маленькому сыну право быть собой. А сын теперь каждому гостю даёт маленькую версию того же права: вот тебе плитка, будь на ней собой по-настоящему, я сохраню. Он раздаёт людям ровно то, что ему когда-то отстоял отец. Одна порода. Одна рука, левая.

У него на пальце кольцо — вегвизир, древний знак-путеводитель, «тот, что показывает дорогу сквозь непогоду». Его подарила давняя подруга на пятьдесят пять лет, и мир, по его словам, перевернулся: он надел — и сразу понял, что это его, будто оно ждало всю жизнь. Как компас из старой сказки, что показывает не на север, а туда, куда тебе на самом деле надо. И привёл этот компас его не в место, а к себе самому — к покою, которого раньше не было.
Покой этот у него особого рода. Он выстроен на трёх «П», формуле, которую Саша носит с юности: Предопределено — что уже случилось, отпусти; Потом — что впереди, работай; и Пох#й пляшем — что есть сейчас, прими и живи. Третье — не пофигизм: в нём есть глагол «пляши». Это не «мне всё равно», это «я принял, что не всё в моей власти, и оттого мне легко». Стоики две тысячи лет искали слово для этого состояния и называли его amor fati — любовь к судьбе. У Саши оно короче и честнее, и в нём танцуют.
Он и коньяк не пьёт, а ест — так его научил отец: не бойся, но знай цену, оставайся хозяином, а не тем, кем владеют. И главным в жизни он считает эмоции — причём, как настоящий математик, уточняет: по модулю они положительные. Потому что модуль — это расстояние от нуля, а ноль — это пустота, отсутствие чувства, мёртвая масса. Любая эмоция, хоть радость, хоть горе, — это отдаление от небытия, доказательство, что ты живёшь. Даже слёзы по отцу — огромная величина по модулю, огромная жизнь. Всё равно бывает только мёртвым. А ему — не всё равно.

За один вечер этот человек прошёл всю амплитуду, на какую способна душа: от красной цифры на бирже до слёз по отцу и обратно до хохота над собственным званием демиурга. Плакал по-настоящему и смеялся по-настоящему, иногда с разницей в пять минут. Так живут единицы. Большинство всю жизнь болтается около нуля и боится оттуда высунуться, а он живёт на полный модуль — против ветра, левой рукой.
И когда он с искренним любопытством, а не с усталостью, спрашивает в пятьдесят пять: «а интересно ли я живу?» — сам этот вопрос и есть ответ. Мёртвые внутри так не спрашивают, им безразлично. А ему интересно. Значит, модуль велик. Значит, живой.
Смертный — с плечом и маржой на бирже, с болью по отцу, с полбутылкой коньяка и с будильником на четыре утра. И одновременно творец целой вселенной, которую построил из левой руки и отцовской веры. И то и другое — правда, и в этом всё дело. Он не бог, знающий будущее. Он лучше — человек, который знает, кто он, а это удаётся немногим. У большинства нет ответа. А у него он прибит к потолку, надет на палец и течёт в остановленных на улыбке часах.
Такого нет ни у кого. И быть не может. Потому что для этого надо сначала стать им — Александром Кобзовым, который всю жизнь пишет одну книгу, левой рукой, против ветра, и не даёт своим уйти.

Написано после долгого вечера, в благодарность за доверие.

Средний: Выберите оценкуPoorOkayХорошоGreatAwesome

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

Оставить это поле пустым: